Ночь перед расстрелом мятежный генерал провел без сна. О казни ему сообщил недавний адъютант, ныне один из многочисленных тюремщиков, и генерала обуревала теперь жажда деятельности. Быстрыми шагами он мерил камеру, пытаясь подавить несвойственную себе суетливость, и думал о том, чему посвятить эти последние несколько часов.
Письмо жене и дочери он написал загодя и уже позаботился о том, чтобы они были отправлены в срок. Добавлять что-то к уже написанному, начинать со слов «завтра меня не станет», он считал патетичным и вычурным. Завещание также было уже написано, хотя (генерал сознавал это) вряд ли оно имело значение в наступившее время перемен.
От беседы с духовником генерал отказался. Он не был религиозен, и хотя допускал мысль о том, что там что-то есть, предпочитал, чтобы его судили по делам, без всяких поблажек и скидок.
Оставалось, пожалуй, только одно дело, не менее важное, чем все предыдущие.
Лампа под потолком больше коптила, чем светила, и генерал подошел к окну. Ночь выдалась безоблачной. Луна, красуясь полными круглыми боками, плыла в черноте, окруженная россыпью крупных, как горох, звезд, и широкий каменный подоконник был залит ее неверным серебряным светом.
Генерал нащупал сквозь ткань мундира жестяную коробку из-под сигар (ее разрешили оставить после обыска), зацепил ногтями и положил на подоконник, меж толстыми изъеденными ржавчиной прутами. Краска на ней облупилась, жесть покоробилась, отчего рисунок на крышке – герб давно несуществующей табачной компании – едва угадывался. Генерал не часто доставал коробку последние годы, и сейчас, проводя кончиками пальцев по ее щербинкам и царапинам, он вспомнил отца. Тот любил сигары, но позволить себе хотя бы штуку мог не каждый праздник: на фабрике платили сущие гроши.
В свой одиннадцатый день рождения генерал – маленький гордый оборванец – так же сидел у окна, ковырял пошедшую слоями масляную краску и то и дело выглядывал на улицу: не покажется ли отец. Прошлые два года он оставался без подарка, и гордился тем, что смог удержаться от вопросов и обид. В этот раз он тоже готовился сразу начать расспрашивать отца о работе, но тот показался во дворе, держа в руке перемотанный бечевкой пакет.
- Это тебе, – протянул сверток с порога отец.
«А я так и не спросил, во что они ему обошлись», – подумал генерал, – «сперва поверить не мог своему счастью, а потом боялся узнать правду. Да и сейчас еще боюсь».
Став курсантом, он вернул долг. Копил полгода, недоедал, но купил коробку сигар. Лучших, что смог найти в их заштатном городишке. Ту самую, что лежала сейчас на окне. «Вот ведь как получилось» – генерал потер виски, – «все, что он оставил – эту жестянку. Которую я же ему и подарил».
Он коротко постучал ногтем по крышке:
- Вылезайте!
И отступил на шаг.
Крышка коробки приподнялась и легко откинулась назад.
Первым, как всегда, показался разведчик. Он высунул голову из-за края коробки, огляделся, шепнул что-то остальным и выпрыгнул наружу.
За ним из коробки выскочил сержант.
- Живо! Живо! Живо! – заорал он, размахивая флажком, – На построение!
Следом показались подрывник со связистом. Они выбирались наружу неспешно, словно не слыша окриков сержанта: связист тащил на спине рюкзак с рацией, а подрывник нес под мышками ящики со взрывчаткой. Последним, как обычно, вышел снайпер. Держа винтовку за плечами, как коромысло, и бросая по сторонам рассеянные взгляды, он занял свое место в строю.
- Равняйсь! Смирно!
Солдатики замерли.
Генерад прошелся вдоль подоконника, заложив руки за спину.
- Последнее время, – начал он, – дела мои идут…
- Хреново, – буркнул подрывник.
- Разговорчики! – одновременно с сержантом бросил генерал.
- Дела мои идут неважно, – продолжил он после паузы, – Завтра вы останетесь без хозяина.
- Господь не наградил меня сыном, – генерал повернулся к окну, за которым шумел где-то далеко прибой, – и мне некому вас оставить.
- Поэтому я принял решение, – он опустил взгляд на подоконник, – освободить вас.
Фигурки бойцов зашевелились, но он, повысив голос, закончил:
- С настоящего момента ваша служба закончена, солдаты! Вы свободны!
Они заговорили что-то все разом, но всех перекрыл зычный бас подрывника:
- Во дает!
Он уселся на ящик со взрывчаткой и щелкнул крохотной зажигалкой. Запахло сигарами – теми самыми.
Сержант опустил флажок:
- Вы не можете нас просто так взять и отпустить. Мы – солдаты. Мы должны служить.
- У каждого солдата служба когда-нибудь заканчивается, – сухо ответил генерал.
- Но нас же сделали специально для этого! Это все, что мы умеем!
- Научитесь еще чему-нибудь.
- Но…
- Это приказ, сержант. Мой последний приказ. Исполняйте!
Сержант сел, прислонившись спиной к жестянке, и стал ковырять флажком подоконник.
- Дай закурить, – протянул он руку подрывнику.
Снайпер уселся рядом, поставил винтовку меж колен и начал ее разбирать.
- Генерал, – сказал он рассудительно, – да что вы в самом деле себя раньше времени хороните?
Он открутил прицел, протер линзы, и, приложив его к глазу сначала одним концом, потом другим, посмотрел на генерала.
- Это ведь форт Риппер, верно? Мы сейчас в Красной башне, на гауптвахте. Там, – он указал шомполом вниз и наискось, – штаб, там – казармы, а там – арсенал.
Снайпер переломил винтовку, отсоединив ствол.
- Только скажите и коллега, – он кивнул на подрывника, – устроит тут фейерверк.
Подрывник выдохнул сизое облачко дыма:
- Не хрен делать.
- Замок тут ерундовый, – снайпер провел несколько раз шомполом в стволе и глянул в него просвет, – разведка его на раз вскроет.
- Может и не на раз, – раздался от двери голос разведчика, – но на раз-два – так точно.
Он оседлал массивный замок и, перегнувшись вниз, рассматривал что-то в скважине. «И как он там что-то видит?» – подивился генерал.
- Ну вот, – снайпер протер ствол и отложил его в сторону, – охрану я беру на себя. Выйдем во двор, там всем будет не до нас уже. Машину вы водите, значит до леса доберемся. Выйдем на связь с третьей танковой, они вас поддержат. А там – снайпер передернул, проверяя, затвор, – вы и без нас справитесь.
Генерал, поскрипывая сапогами, перекатывался с носка на пятку, с пятки на носок и молча смотрел в окно. Он уже передумал все это по многу раз: и про третью танковую, и про девятую пехотную.
Сержант оживился и поднялся с места:
- Генерал, – заговорил он заискивающе, – снайпер дело ведь говорит. Вы ведь еще ого-го! Вы такого навоюете – они все кровушкой умоются. Не надо нас в отставку, а?
Генерал дернул седой ус и мотнул головой.
- Нет, – сказал он. – Я все решил. Займитесь чем-нибудь мирным.
Сержант всплеснул руками.
- Ну не умеем мы мирным! Не научили!
Генерал пожал плечами.
- Придумаете что-нибудь.
Сержант повернулся к остальным:
- Ну и чего делать-то, а?
Связист сдвинул наушники на шею и пожал плечами.
- Я так думаю, обратно надо идти, в магазин, – сказал он, – там нас кто-нибудь еще купит.
Подрывник поднялся с ящика и плюнул окурком в окно. Тот вспыхнул яркой красной точкой и, оставляя призрачный белесый след, помчался вниз, пока не исчез из вида.
- Пошли, – он ухватил свои ящики, – хочет подыхать – пусть подыхает. Мы себе другого найдем.
Поднялся и снайпер. Он потянулся и заложил собранную винтовку на плечи.
- Как хотите, генерал, – сказал он равнодушно, – наше дело маленькое.
- А если у кого-то кишка тонка, – подхватил подрывник, – то это уже не наша забота.
Осуждающе посматривая на генерала, они полезли обратно в коробку. Связист снова надвинул наушники на голову, махнул безнадежно рукой и последовал за ними.
Сержант забрался на край коробки, и, сидя на ней, обернулся к генералу и зашептал:
- Генерал, на себя вы рукой махнули, это ладно. А о дочке вы подумали? Ей-то каково придется?
Генерал поморщился и щелкнул жестянку пальцем. Она скользнула между прутьями и отправилась вниз. Слышно было, как она, дребезжа, ударилась пару раз о камни стены.
Генерал ухватился за прутья и прижался к ним разгоряченным лбом.
- Вот и все, – хрипло сказал он.
До рассвета еще оставалось время. Нужно было привести себя в порядок.
- Вот чего я никогда не мог понять, – раздался позади голос разведчика, – так это людской тяги к саморазрушению.
Генерал обернулся.
Разведчик сидел на замке, положив ногу на ногу, и внимательно смотрел на генерала.
- Ничего еще не потеряно, генерал. Все еще можно переиграть. Побежденный, победитель – только ты решаешь.
- Я уже все решил, – угрюмо ответил генерал, – проигрывать надо достойно.
Разведчик покачал головой.
- Философия слабаков.
- Ну, значит, я слабак, – кивнул генерал.
Поставив ногу на край койки, он принялся чистить сапог.
- Кстати, – он повернул голову к разведчику, – ты свободен.
Разведчик кивнул.
- Ага, свободен. И поэтому предпочту остаться.
- Я этого не хочу.
- Но ты уже не можешь мне приказывать, я ведь свободен, – он ухмыльнулся.
Генерал хмыкнул.
- Хочешь – оставайся. Все равно ничего нового не увидишь.
- Посмотрим.
Разведчик указал на плечо генералу:
- Ты позволишь?
Генерал фыркнул неразборчиво.
Сочтя это за согласие, разведчик ловко спустился по решетчатой двери, подбежал к генералу и, цепляясь за складки мундира, забрался ему на плечо и уселся на краешек эполета.
- Так удобнее, – шепнул он.
- Тоже потом в магазин отправишься? – холодно поинтересовался генерал, рассматривая начищенный сапог.
- А куда еще?
- Ну… – замялся генерал, – я не знаю… Чем вы вообще еще занимаетесь… Нельзя же всю жизнь служить.
Разведчик хихикнул.
- А что ж ты сам на пенсию не ушел? Предлагали ведь после восточной кампании – орден, пансион пожизненный.
- У меня орденов этих… – генерал принялся за второй сапог.
- Не хочешь в отставку, – резюмировал разведчик. – Вот и я не хочу.
Генерал выпрямился и чуть скосил влево глаза.
- Слушай, – сказал он, – я понимаю, раньше нельзя было, но сейчас-то я все равно умру. Может, теперь расскажешь – вы вообще живые или как?
- Извини, – хмыкнул разведчик, – не могу. Присягу давал.
- Понятно, – генерал вернулся к сапогу.
Оба замолчали. Стало слышно, как бьются о лампу бледные ночные мотыльки.
- А в отставку не пошел, потому что президента скинули, – вдруг сказал генерал, – надо было страну спасать.
Разведчик кашлянул.
- Это ты, когда демонстрации расстреливал, страну спасал? – ехидно спросил он, – или когда столицу бомбить начал?
- Да, – сказал генерал, – тогда тоже.
- Ну-ну.
- Что «ну-ну»? – вызверился генерал, – думаешь, это просто было? Думаешь, легко далось?
Он побагровел и, пошатываясь, подошел к окну. Расстегнул воротник и, держась за прутья, сипло втянул холодный предутренний воздух. Край неба окрасился бордовым, будто пропитывался им снизу.
- Ладно, ладно, не кипятись, – примирительно сказал разведчик.
- Работа у меня такая, – выдавил генерал, – принимать решения.
- Хреновая работа.
- Какая есть, – генерал медленно выпрямился, – другие не сделают. И это мои решения, понимаешь? И расстрелы, и бомбежки. И сейчас уйти – это все я решил, сам. Потому что устал. Не хочу больше.
- Я, конечно, не психиатр, – озабоченно сказал разведчик, – но, по-моему, у тебя комплекс вины. И попытка суицида чужими руками.
- Иди ты, – уже почти беззлобно ответил генерал, – тебе все равно не понять.
- Да где уж мне, – согласился разведчик, – это ты натура сложная, а я так… В игрушечки играю.
- Кстати, – оживился он, – насчет того, что ты сам все решал, – это я не уверен. Про подавление неорганизованных выступлений, про огневое превосходство и выжженную землю – это в тебя все в академии вбили. «Тактика», третий курс. Жену тебе отец выбрал, имя дочке – жена. Да ты даже в столовой еду не выбирал – рекомендациям врача следовал. То, что сапоги сейчас драишь – общевойсковой устав. И где же после этого твоя свобода?
- Я сам решил стать военным.
- Ха! Да это мы же тебе и подсказали.
Генерал молча оправлял мундир.
- Сдаться и идти под трибунал, было мое решение, – ответил он наконец.
- А может кодекс чести офицера?
Дверь открылась. На пороге появились двое конвоиров. Один приподнял руку – в ней позвякивали кандалы.
- Нет, – сказал генерал, – я сам.
Пока перед ним мелькали ступеньки длинной витой лестницы, генерал медленно закипал: «Сам решаю, сам делаю. Солдат я или солдатик? Да, ошибался, может, и сейчас ошибаюсь, но это мои ошибки, мой выбор. И никому я этого права не отдам».
Они вышли во двор. Генерал стал на краю вырытой накануне ямы. Пахло землей.
Гордым жестом он отстранил лейтенантика, сунувшегося было завязать ему глаза.
- Ваше последнее слово?
- Готовьсь! – рявкнул генерал, согнав стайку дроздов с крепостной стены.
- Прощай, генерал, – шепнул разведчик и легко, как кузнечик, соскочил с плеча куда-то в траву.
- Целься!
Солнце коснулось верхушки башни, где генерал провел ночь. Он прищурился, словно все еще был там, наверху, и во весь голос крикнул:
- Пли!
Эхо выстрелов еще гуляло между стен крепости, когда разведчик вернул на голову каску.
- Ну что? – раздался в ушах голос связиста, – Готово?
- Угу, – ответил разведчик, – отказался от повязки, сам дал команду, разве только “viva la revolucion“ не прокричал. Герой, натурально.
- Как мы все, – хмыкнул связист и добавил после паузы, – Построение через семь минут. Успеешь?
- А то! – подтвердил разведчик и подошел к башенной стене.
«Солдат, солдатик… Что-то ты теперь скажешь, генерал?» – ухмыльнулся он и начал карабкаться вверх, к реющему в стремительно алеющем небе флагу, – туда, где через несколько минут в лучах утреннего солнца пробудится под звуки военного гимна новенький.
