Защищено: N. vs N. – Pilot

Эта запись защищена паролем. Для её просмотра введите, пожалуйста, пароль:

Пароль:

Двойник Ульриха Гольценбайна (расширенная версия)

Франц поднял стакан с вином и посмотрел сквозь него на небо. В солнечных лучах стакан засиял рубиновым светом.

- Что ж, – сказал он, пригубив вина, – если вам так того хочется, я расскажу вам историю. Это

история об Ульрихе Гольценбайне и его двойнике,

наделавшая в свое время немало шума и изрядно переполошившая городок Кобленц, что на Рейне.

Трубы клоаки максимы

«Группа спецназа проникает в заброшенный город. Это был экспериментальный проект – разумный город, заботящийся о своих обитателях. Но ошибка в программе привела к рождению нового, безумного, разума. Так появился город-шизофреник, город-маньяк, уничтоживший всех жителей и хищно ожидающий теперь новых гостей».

Тинктор еще раз посмотрел на обложку. Спецназовцы на ней, стоя спиной к спине, стреляли по окруживших их со всех сторон зловещего вида теням.

- Берете? – равнодушно спросил продавец.

- Эту-то фигню? – Тинктор снова пробежал глазами синопсис, – Беру.

Выудив из кармана пару смятых купюр, Тинктор бросил их на прилавок и, сунув книжку в портфель, побежал к остановке – элеватор уже спускался, весело звеня.
Из-за задержки у прилавка он вошел одним из последних, отвоевывая каждый сантиметр, хватаясь за поручни и упираясь ногами в приступки, чтобы не вылететь наружу в последний момент. Наконец створки зашипели, схлопнулись, Тинктор расслабился, и толпа отбросила его назад, припечатав к заржавленной двери.

Fairies

…и тут нужно зажать торакс,
перекрыть дыхание, и она забьется, забьется…
Джон Фаулз

Зима в тот год выдалась сырой и теплой. Выпавший снег, полежав несколько дней, сходил, оставляя редкие ноздреватые сугробы. Дороги развезло – колеса вязли в грязи крепче, чем осы в патоке. Выбраться в город стало решительно невозможно, и Роберту волей-неволей пришлось осваивать деревенский быт. Для человека городского жизнь в деревне скучна, грязна и полна неприятных неожиданностей. И хотя Роберту не приходилось самому бегать за водой или растапливать печь, сама атмосфера жизни такой приземленной и примитивной была ему отвратительна.

Неприятны ему были и крестьяне – неотесанные, чуждые всяких приличий. «Доброго вам утречка, господин студент!», «Спокойной ноченьки, господин студент!». Он уже и не пытался объяснить, что перестал быть студентом два года назад, став бакалавром, а ныне и вовсе готовился к магистратуре. Простецы – что с них возьмешь. Однако же эти их «утречки» и «ноченьки» раздражали его сверх всякой меры. Единственное, пожалуй, исключение составляла семья старосты Гука. Причиной того была дочь старосты – Мирабелла.

Тонкий изысканный профиль, выразительные глаза, шелковистые волосы, темными волнами обрамляющие прелестное личико – она совсем не выглядела деревенщиной. До той поры, по крайней мере, пока не раскрывала рта. «Удивительно», – думалось часто Роберту, – «как такая утонченная, даже аристократическая, внешность может сочетаться с нравом своевольным и бунтарским». Этот контраст, своего рода амбивалентность, казалось Роберту, отражался в ее имени: Мирабелла – чудное, изящное имя; Гук – ужасная простонародная фамилия. Куда лучше ее имя сочеталось бы с его собственной фамилией, но мысли эти Роберт держал при себе, понимая, что норовистая девица поднимет его на смех. Кроме того, поговаривали, что она уже помолвлена, однако навести подробные справки Роберт опасался, зная, что любые расспросы неизбежно станут известны всей деревне.

Неудивительно, что едва лишь сошли талые воды, Роберт начал предпринимать вылазки за пределы опостылевшего ему поселения. Прогулки свои он совершал, как правило, в сторону холмов: здесь было суше и как-то возвышеннее. Тем не менее, и здесь встречались порой размывы, обнажавшие под сошедшим снегом дохлых ворон, ящериц и другой мусор. В одном из таких размывов Роберт и нашел мертвую фею.

Обои

Up a narrow flight of stairs
In a narrow little room,
As I lie upon my bed
In the early evening gloom.
Impaled on my wall
My eyes can dimly see
The pattern of my life
And the puzzle that is me.
Simon and Garfunkel, Patterns

По утрам Вильям натягивал выцветшую много лет назад фуфайку, протертый на локтях свитер, латаный пиджак и куртку-ветровку. На ногах он носил две пары треников – одна на другую, которые менял время от времени местами, надеясь, что так они прослужат дольше. Летом все это еще помогало, но с наступлением ноября этого становилось недостаточно: холод пробирался под одежду, запускал когти под кожу, гнул и выкручивал суставы. Помочь тогда могли только дрова или уголь.

В былые годы Вильям смеялся над стариками – медленными, капризными и теплолюбивыми, что ящерицы в городском террариуме, а теперь ему стало не до смеха. Цепляясь за перила, он маленькими шажками спускался каждое утро по обледеневшей лестнице с четвертого этажа, где располагалась его комнатка, и, сгорбившись под пронизывающим ветром, шел на промысел.

Письмо другу

«Милый мой Вильгельм!

Спешу сообщить, что до места я добрался успешно, и вот уже третий день принимаю самое непосредственное участие в симпозиуме. Сначала главное: нашу с Тобой статью я уже успел показать герру Хагемейстеру, и он отзывался о ней вполне благосклонно. Так что, возможно, уже через несколько месяцев она, наконец, увидит свет.

Вообще, герр Х. показался мне человеком отзывчивым, понимающим и богобоязненным, в отличие от множества прочих участников, называющих себя эволюционистами или последователями некоего Дарвина. «Интеллект», – говорят они, – «заставил обезьяну взять в руки палку и сделал ее человеком». Но велик ли интеллект потребен, чтобы раскроить этой палкой череп своему соплеменнику? Не было в том никакого интеллекта – обычная подлость. Я счастлив, что герр Х. разделяет наши взгляды, и особенно рад тому, что именно столь здравомыслящий человек, как он, занимает должность главного редактора, не позволяя мутному потоку якобы научных нечистот пролиться со страниц уважаемого журнала.

Что же до гостиницы, в которой меня поселили, расположена она неподалеку от университета, и это, пожалуй, главное и единственное ее достоинство. Человек иного склада ума, может статься, назвал бы ее милой – но не я.

Защищено: Черновое

Эта запись защищена паролем. Для её просмотра введите, пожалуйста, пароль:

Пароль:

31 октября, запоздалое. История

- Кризис самоидентификации. Так назвал это доктор, – Торвальд поправил зубастую маску и отпил еще пива.

- Они любят длинные слова, эти доктора, – сосед понимающе покачал головой и тоже приложился к стакану.

Они оставались в баре вдвоем. Карнавал снаружи давно стих. Светало. Близилось первое утро последнего месяца осени. Невыспавшийся и оттого угрюмый бармен с красными глазами и темными следами грима на лице убирал со стойки выставленные на ней черепа и тыквы. Черепа он протирал замшевой тряпочкой и бросал в коробку, где они лежали пополам с елочными гирляндами. С тыквами приходилось сложнее – в каждой нужно было сначала погасить горящую внутри свечу, и бармен, шипя и чертыхаясь, засовывал руку в перчатке в разверстые тыквенные пасти.

- Он хороший доктор, – Торвальд почесал в затылке (резинка от маски немного жала), – но он не понимает…

- Есть вещи, которых докторам не понять, – поддакнул сосед.

- …как трудно мне приходится. Он говорит, это обычный этап.

- Этап? – сосед с трудом сфокусировал взгляд на Торвальде, – Какой этап?

- Становления личности или вроде того.

- О! – сосед оживился, – мой терапевт тоже мне это говорит. Найти свое место в мире, понять, кто ты есть. Кем… – он икнул, – кем хочешь быть. Какую маску носишь.

- Они любят говорить про маски, про личины – Торвальд допил пиво и с сожалением отставил стакан.

Запустив пальцы за тугую резину, он содрал маску и положил на стол. Тонкий латекс затрепетал; казалось, что маска корчится и скалит зубы.

Сосед растроганно всхлипнул. Схватившись обеими руками за шею, он сделал что-то со своим лицом. На стол легла вторая маска – человеческое лицо, прикрыв голубые глаза, подрагивало розовыми щеками и морщило недоуменно лоб.

Сосед поднял стакан и длинным трубчатым языком облизал донышко.

В кармане у него что-то запищало, он захлопал по карманам, и с ужасом уставился на экранчик потертого мобильника.

- На работу через час, – он подслеповато сощурил желтые глаза, и убрал телефон.

- Ну, бывай! – хлопнув Торвальда по плечу, сосед бросил на стол пару смятых купюр, кивнул бармену, и, накинув на чешуйчатую голову капюшон, вышел наружу.

Торвальд выпил.

Где-то снаружи, на площади, наверное, били часы. Елочные гирлянды, извиваясь, сползались под тихий свист бармена в коробку с черепами. А Торвальд все сидел за столом, глядя на лежащие рядом маски, и думал о том, какую из них надеть.

Postconsumption society

- Было что-нибудь интересное за эту неделю? – Турнен попробовал кофе и поставил чашку на стол – слишком горячий.

- Ну… Как тебе сказать… – Лессер замялся, – У нас каждый день что-нибудь интересное, но ты же понимаешь – подписка о неразглашении, все такое…

Турнен хихикнул.

- Ты же адвокат. Напиши, что провел со мной консультацию, не упоминая, конечно, имен и обстоятельств, потом еще и денег за это получишь.

Лессер зашевелил носом.

- Хм, – сказал он, – хм… Заманчивое предложение.

Он свернул журнал, которую листал без особого интереса и печально спросил:

- И почему такие идеи всегда приходят в голову тебе, а не мне?

Турнен снова хихикнул.

- Ладно, слушай. Была как раз на днях одна история – из тех что ты любишь. Дело было так…

Жучок

- Видишь ли, Том, – орудуя отмычкой в замке, говорил Карпентер, – все, что мы делаем во благо государства, – законно. Но той пожилой леди знать о наших делах не следовало.

Он щелкнул чем-то в замке, поморщился и осторожно продвинул отмычку чуть дальше.

- Соседи почтут ее смерть за благо: с таким любопытством она наверняка успела всем насолить.

- Но зачем было брать деньги? – Том поежился, несмотря на теплую куртку.

- Чтобы полицейские подумали, что это ограбление, – не поднимаясь, ответил Карпентер, – можешь, кстати, оставить их себе.

Он поднял на мгновение голову и подмигнул Тому.

- Считай это премией за свое первое дело.

« Предыдущие записи