Ходил в «Галерею» за носками. Долго изучал упаковку из четырёх пар (чистый хлопок, эксклюзивный дизайн) за тысячу сто рублей. Прокалькулировал цену в расчёте на пару, потом на один носок, отложил – столько ещё не зарабатываю. Взял другие – носков побольше, цена поменьше – потащил к кассе. «Прекрасный выбор», – говорит кассирша. (Мне в такие моменты начинает казаться, что меня принимают за кого-то другого, но я понимаю – корпоративные тренинги, все дела – и потому киваю – «спасибо»). «Изысканный цвет», – не унимается она , – «отличный стиль» . (А в такие моменты начинает казаться, что даже корпоративные тренинги не могут заходить так далеко, и кассир попросту издевается, так как цвет у носков чёрный обыкновенный, а стиля нет вовсе). Но поскольку сбежать значило бы усугубить неловкость, приходится благодарить повторно, отказываться от ритуального предложения оформить карту постоянного покупателя, благодарить в третий раз и отвечать «непременно» на предложение заходить ещё. Отчего, отчего они не поставят автоматы по продаже носков?

Пока шёл с носками из второго абзаца мимо киоска из первого, в голову лезла какая-то дремучая пелевенщина о том, что хиромантия на самом деле работает, и goverment, конечно, knows. Отсюда попытки ввести обязательную дактилоскопию, соединив её с технологиями распознавания образов, искусственного интеллекта и дата-майнинга, чтобы предсказывать судьбу на популяционном уровне. Забавная могла бы выйти история.

«…по выходе из иезуитского ордена он удалился в Ирландию, где умер так, что позволил благоприятно судить о своих последних убеждениях».

Практически по Шварцу:

«И тут музыка затихает, принц умолкает, а чьи-то нежные голоса объявляют ласково и чуть печально:
– Ваше время истекло, ваше время истекло, кончайте разговор, кончайте разговор!
Исчезает озеро, лодка и луна. Перед нами снова бальный зал».

И в общем – да, есть какое-то недоброе чувство, что сейчас исчезнут светофор, машины и восьмая линия Васильевского острова и перед нами снова окажется бальный зал.

(Заодно задумался об этимологии слова «светофор» и понял, что мир всё же ещё очень далёк от совершенства).

Впечатления остались смешанные. С технической точки зрения, действительно монументальная вещь с запутанной композицией: главы описывают попеременно двух главных и сонм второстепенных персонажей, пересекающихся в разных точках пространства и времени, причём связь между отдельными нитями повествования осуществляется за счёт мелких и мельчайших подробностей (мимопроходящий слепой, мимопроплывающий бумажный кораблик и так далее). При этом Джойс не просто описывает «день из жизни», а живописует его в принципе без купюр: один из эпизодов (по поводу которого, кстати, морщит нос Набоков) полностью посвящён пребыванию героя на унитазе, другой – его самоудовлетворению. И – да, всё это высоким слогом. С другой стороны – сюжетной – ничего особенного в этот день с героями не происходит. Ну да, можно сказать, что это ключевой день в судьбе Блума и Дедала-младшего, когда они познакомились, приняли определённые важные друг для друга решения, однако с тем же успехом можно сказать, что день этот самый обычный, и любые другие сутки, попади они под микроскоп Джойса, приобрели бы не меньшее значение.

Вообще говоря, учитывая стилистические особенности романа и непомерное количество аллюзий, которыми он пропитан, кажется временами, что Джойс и писал-то его, ориентируясь на аудиторию если не критиков и литературоведов, то таких же персонажей, как Стивен Дедал, способных оценить и насладиться не только игрой слов, но и поэзией обыденности и физиологии.

Сначала пошло довольно туго: стилистика первой книги – «Меч в камне» – очень специфическая. Жанр не столько легенды, сколько сказки – чудесные превращения, бескровные поединки – резко контрастируют с атмосферой последующих томов, в которых на первое место выходит борьба героев с собой. И уже постфактум, где-то к середине или к концу пятикнижия, понимаешь, что в первом томе Артур был ребёнком, и Уайт, рассказывая о нём, описывает мир его глазами. Чем дальше, тем меньше волшебства, больше рефлексии, размышлений о природе человека и вопросов без ответов. Собственно, фабула и расстановка персонажей известны с самого начала – Артур, Гвинивера, Ланселот, Мордред – давно стали частью общего культурного кода, и тут поражает мастерство, с которым Уайт из мифологемы выписывает трагедию четырёх человек (на самом деле больше – второстепенным у него тоже достаётся по полной).  Фокус не в том, что именно между ними произошло, а как именно произошло: знакомые с детства фигуры обретают пугающую глубину, поиск святого Грааля становится экзистенциальным подвигом, и по мере того, как близится неизбежный и заранее известный финал, всё извилистее становятся тропы персонажей, к нему ведущие. (Концовка же и вовсе наделяет всю историю новым смыслом – пожалуй, сильнее всего из мной прочитанного – делая текст не просто текстом).

При этом в книгах то и дело попадаются совершенно замечательные пассажи наподобие этого: «Тогда дама ссудила ему вороного коня, который оказался в дальнейшем чертом и сгинул при весьма волнующих обстоятельствах в тот же вечер, едва Перси на свое счастье осенил себя крестом«.

Надо будет как-нибудь собраться с мыслями и перечесть.

Ещё к тому же:

Толкиен:
«- Ирчи! – по-эльфийски вскричал Леголас.
– Орки! – тревожно воскликнул Гимли.«

Чехов:
«Кроме гиляков, в Сев. Сахалине проживают еще в небольшом числе ороки, или орочи, тунгусского племени. Но так как в колонии о них едва слышно и в пределах их распространения нет еще русских селений, то я ограничусь одним только упоминанием о них.«

У дороги стоит разбомбленная когда-то церковь:

В ней чисто, даже, пожалуй, прибрано:

В углах стоят расставленные кем-то образа:

Рядом с церковью было кладбище, однако сейчас от него остались только отдельные могильные плиты, наподобие этой:

Собственно, каменная поляна:

Поодаль от церкви стоит водонапорная башня. Её вроде бы построили вскоре после войны, но работать она так и не начала.

Бутылки с оранжиной (смесь апельсинового сока с газировкой) имеют такую  форму, что, сделав пару глотков, хочется покрутить головой в поисках начавшего увеличиваться health-bar’а.

«Портал» – крут, а «Still alive» – это просто «да-подумала-серсея-ланнистер-о-да» какое-то:

Итак -

Коридоры вились и переплетались, как клубок сытых, сонных змей. По стенам висели портреты представительных мужчин в синих кителях с россыпями орденов. Выше – под самым потолком – шел выцветший орнамент, изображавший длинный ряд птиц, перекрестивших над головами красные крылья, и наполовину скрытый недавно положенной побелкой. Из темноты позади вышел помощник, держа в руках тускло светящуюся карту.

- Далеко до кратера? – спросил главный.

Помощник сверился с картой.

- Скоро выйдем, – указал он на одну из ветвей развилки.

Группа двинулась дальше. Позади был долгий путь, не меньший предстоял впереди, и, хотя опасностей не предвидилось, следовало быть настороже. Скоро впереди забрезжил свет. Они вышли в просторную залу с огромными, во всю стену окнами. За стеклом накатывались одна за другой на золотистую полосу песка синие океанские волны. По песку, переговариваясь и смеясь, шли туристы – в панамах, сандалиях, шортах. Некоторые бросали на группу равнодушные взгляды.  Зрелище это настолько не соответствовало тому, что должно было здесь находиться, было настолько неожиданным, что группа встала, осматриваясь по сторонам. Помощник уткнулся в карту, но главный и без нее помнил – здесь нет океанов. «Тут должен быть кратер» – думал он, подходя к окну, ведя пальцами по стеклу – такому прозрачному, что и не различить.

- Симуляция? – произнес он про себя. Откуда-то доносился шум волн. Главный сдвинулся правее, еще правее – и в самом углу наткнулся на дверь. Сделанная из белого пластика, она, как и происходившее за окнами, совершенно не укладывалась в картину мира. Такие двери – легкие, дырчатые, из косо перекрещенных трубок – ставят в садах, на верандах, но никак не на станции. Главный провел по ней рукой, и кисть прошла наружу. С другой стороны двери из замка торчал ключ. Не задумываясь о том, что делает, действуя машинально, как во сне, главный повернул ключ и потянул дверь. Она свернулась гармошкой, укатилась наверх. Внутрь просыпалась струйка песка.

Главный шагнул наружу. Щурясь от яркого солнца, прошел с десяток шагов. Брызги воды оседали на лицо, песок просачивался в ботинки, туристы шли по обе стороны, не обращая на него внимания. Обернулся.  Из толстой бетонной трубы, увязшей в песке, выбирались по одному остальные. «Симуляция» – подумал он снова. Но что было симуляцией? Здесь и сейчас все было такое настоящее. А там – на станции? Была ли станция? Кратер? Он сам? В голове что-то щелкнуло, и мир переменился. Пляж, океан, туристы рывком ушли вниз. Кажется кто-то кричал, показывал пальцем. Главный взглянул назад: остальные тоже поднимались в воздух. Взмахивая огненными крыльями, он пронесся над прибрежной полосой, домами, садами, мостовыми, прямо над полицейским на перекрестке – к стене деревьев, высившейся на краю города. Полицейский проводил его длинным взглядом, но главный знал – тот не станет стрелять.

На фоне завешанной портьерами красного бархата стены сидела на одиноком стуле тетечка-охранница в форме, похожей на милицейскую, за портьерами угадывалось просторное пространство, откуда доносились иногда вспышки и бряцание, а проклёпанная надпись «Клуб боевых роботов» красовалась точно посередине. В результате стилистика сельского клуба позднесоветских времен приобретала новое звучание, смешиваясь со словосочетанием «пропускной режим» и окрашиваясь лёгкими подозрениями о том, что может сверкать и бряцать за занавесью.

До ужаса интересно, что происходит в голове у павлина, когда он высматривает бредущего с рожком по дорожке ничего не подозревающего малыша, пристраивается осторожно к нему сзади, подходит ближе, ближе, а потом быстрым и точным движением – хрум! – склевывает вожделенный шарик. Считают ли они добычей всех детей или только тех, что с мороженым? Делят ли между собой охотничьи угодья внутри зоопарка? Устраивают ли засады возле киосков или кафе? Что, в конце концов, думают про эскимо?

Черт, в мире столько загадок.

Кстати, возникло желание познакомиться с Прустом. Но это, видимо, потом, потом.

Или еще:

Бессоница, Флобер…

Сделать главными героями двух профессиональных писателей и поместить их в мир треш-хоррора – приём, основанный в первую очередь на контрасте между языком, стилистикой, темпом повествования, характерными для викторианских романов, и сюжетной его составляющей, до поры напоминающей палп фикшн. Коллинз и Диккенс, как персонажи, дают обильную почву для разного рода постмодернистских выкрутас, требующих, впрочем, от читателя некоторой эрудиции. Так, двое коллег, которым я цитировал начало романа с чудесным «Меня зовут Уилки Коллинз, и я почти уверен, что это имя ничего вам не говорит», вежливо поулыбавшись, интересовались – «А правда, этот Коллинз – он кто?».

Второй приём, давно меня занимающий, и блестяще реализованный Симмонсом – то, что на английском называют unreliable narrator, когда рассказчик очевидно скомпрометирован и несёт на голубом глазу совершеннейшую дичь про тентакли на чёрной лестнице, хищных зелёных женщин и злонамеренных двойников, но часть описанных им нереалистичных событий находит подтверждение в словах или действиях других персонажей, косвенно подкрепляется событиями окружающего мира и в результате в какой-то момент у читателя в голове формируется восхитительная неопределенность: Можно ли верить Коллинзу? Диккенсу? Симмонсу? Эта двусмысленность тянется и тянется, балансируя на тонкой грани, и размывает окружающую рассказчика реальность, превращая её в дурной сон.

Коллинз и Диккенс выступают попеременно приятелями, соперниками, соавторами, противниками – всё это на фоне написания новых романов, что одним, что другим. События, с ними происходящие, причудливым образом накладываются на их книги, а сюжеты их книг находят отражение в окружающей их придуманной реальности.

У Симмонса получилась, на мой взгляд, очень техничная и выверенная стилизация – многослойная и умная. Из-за жанра стилизации развитие фабулы происходит постепенно и неторопливо, ужасы, которые живописует Коллинз, ужасны лишь по меркам его времени, загадки в финале разрешаются всё тем же двусмысленным способом, что и остальное повествование. Роман получился старомодным (в хорошем смысле) и несколько более сложным, чем этого обычно ждут от беллетристики.

Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи.

Порог вхождения в сериал в целом довольно высокий. Для того, чтобы начать хотя бы отчасти разбираться в сеттинге и представлять расстановку сил, а персонажи перестали бы выглядеть сборищем странно одетых фриков с дурацкими прическами, недостаточно увидеть одну-две серии – следует отсмотреть хотя бы десять-пятнадцать. Связано это в первую очередь с ужасно медленным развитием сюжета. В отличие от того же «Аватара», в котором за двадцать серий герои успевали выполнить массу свершений, в «Наруто» тот же срок – довольно короткий промежуток времени. Здесь, помимо прочего сказывается, видимо, не только разница менталитетов («Аватар» при всём восточном колорите написан американцами, а «Наруто» – чисто японская продукция). Очевидны различные методологические подходы. Так, если «Аватар» – законченная история с продуманной композицией, планомерно движущаяся от завязки к финалу, то «Наруто» – жизнеописание, хроника, новые серии которой будут выходить до тех пор, пока приносят прибыль, а развитие фабулы при этом происходит постольку-поскольку.

Герои ведут пространные диалоги, которых не прекращают даже во время тренировок или стычек с врагами. Последние, благодаря этому, выглядят особенно колоритно: вместо стереотипных для такого рода ситуаций перебранок на тему «моё кун-фу сильнее твоего» персонажи обстоятельно рассуждают – в чём сильнее, почему именно, в каких ситуациях, что можно  в связи с этим предпринять и что противопоставить. Получив особенно чувствительный удар, вспоминают о детских травмах, убиенных или поруганных родственниках или друзьях, несправедливости мира в целом, после чего преисполняются новыми силами и продолжают диалог с неприятелем. Противники, как правило, вступив в бой, сопровождают удары репликами («Имею честь вас атаковать! – Парирую и вслед за тем немедленно контратакую!»), зачастую в подробностях объясняя сопернику, в чем заключается его слабость, и почему сейчас он окажется повержен. К этому следует добавить и «внутренние голоса» соперников – их мысли, любезно озвучивающие стороннему наблюдателю логические, тактические и стратегические выкладки. В сумме всё это создаёт парадоксальный эффект: становится непонятно, отчего  эти умные, образованные, чувствительные и в целом положительные люди с такой энергией скачут по деревьям, бросаются остро наточенными предметами и мутузят друг друга. Тут читается, конечно, аллегория того, что правда у каждого своя, и в жизни каждому может достаться роль антигероя, независимо от изначальных моральных убеждений – просто потому, что так карты легли, но общее впечатление довольно странное.

Несчастное детство – черта, присущая большинству значительных персонажей. Наруто и Гаару все боялись из-за демонов внутри, родню Саскэ перебил чуть не у того на глазах родной брат, отец Недзи пожертвовал собой для спасения брата, Сакуру дразнили за широкий лоб, с Тёдзи не хотели играть, Рок Ли не способен использовать «магические» техники боя и оттого вроде как неполноценный, Сай переживает смерть названного брата (и изучает паттерны человеческого поведения по книжкам). Чем персонаж нормальнее, тем на более дальний план отодвигают его создатели: о Сикамару рассказывается мало, о Кибе еще меньше, о Тентен – практически ничего. Это с одной стороны понятно – про тех, у кого всё в порядке и рассказывать-то особенно не интересно, с другой стороны несёт потенциальной аудитории нехитрую мысль о том, что у каждого свои тараканы, и если их не видно, значит, они хорошо прячутся.

Главный герой, по имени которого и назван сериал, – шумный экстраверт, ведущий борьбу с внутренним демоном, чтобы не разнести всё вокруг. По первости производит впечатление остолопа и раздолбая с истероидной акцентуацией, но со временем становится ясно, что такое поведение – своего рода защитная реакция. Глупо, наверное, рассуждать о психологической достоверности в контексте аниме-сериала, но моменты, когда избитый в кровь очередным противником Наруто поднимается на ноги со злым нервическим смехом, выглядят порой действительно весьма внушительно. По мере развития сюжета персонаж получает некоторое развитие, но оно касается большей частью его умений и навыков. Характер Наруто также претерпевает определенные изменения, однако происходит это также очень медленно (возможно, в манге дело обстоит иначе, и её с полным правом можно называть комиксом воспитания, но до неё я не добрался).

Своеобразно гипертрофируются отдельные черты персонажей: Какаси ОЧЕНЬ любит читать свои книжки, Цунадэ ОЧЕНЬ любит азартные игры, Дзирайя ОЧЕНЬ склонен к вуайеризму и тому подобное. Это ведёт у увеличению условности повествования, делая его гротескным, и, что важнее, в ряде случаев способствует уплощению персонажей, сводя характер к трём-четырём чертам, исчерпывающе описывающим героя. Тем не менее, в сериале много персонажей, запоминающихся не столько благодаря чертам характера или душевным качествам, сколько в силу своих способностей, техник или анатомо-физиологических отклонений: Дейдара со ртами на ладошках, Кимимару, управляющий ростом костей, кукольник Сасори. О последнем чуть подробнее.

Его история – хороший пример развития злодея. Снова одинокое детство, болезненная фиксация на образах умерших родителей и первое проявление психопатологии, проявившееся в создании кукол, имитирующих внешность родителей. Затем патология получает развитие в  виде создания кукол из тел убитых для этой цели людей и, наконец, её апофеоз – создание куклы из собственного тела. Если добавить к этому еще его перепалки с Дейдарой на тему «что есть искусство», получается законченный образ злодея-маньяка – пугающий не только за счет устрашающей внешности или отталкивающих моральных принципов, но и в силу отличий в образе мышления, базовых систем ценностей, существенно отличающихся от общепринятых.

Подобного рода персонажей в сериале довольно много, и временами становится жаль, что авторы так быстро пускают в расход столь колоритных антигероев (здесь, впрочем, вступают в действие законы драматургии: отрицательный персонаж должен быть повержен или перевоспитан; исключение составляют только архизлодеи, наподобие Оротимару, с которым никто не может окончательно расправиться на протяжении нескольких сотен серий). Однако даже поверженные герои могут неоднократно появляться во флешбэках (как, например, Дзабудза и Хаку). Однозначно отрицательные персонажи погибают относительно быстро и главным критерием из отрицательности служит количество информации об их прошлом: чем менее о нём повествуется, тем меньшего снисхождения заслуживает антигерой. Так, Какудзу и Хидан – безусловные злодеи с неизвестным прошлым, главная функция которых с точки зрения развития фабулы заключается в том, чтобы продемонстрировать выдающиеся аналитические способности Сикамару. То же можно сказать о четверке звука или приспешниках Кадзумы. И, напротив, Итати Утиха, на протяжении долгого времени питавший чувство мести Саскэ, которое и служит основным двигателем сюжета, в конечном счете оказывается не таким уж чудовищем, каким рисовали его авторы поначалу.

В определенном смысле можно понять даже Оротимару – злодея из злодеев, дальше всех ушедшего как от общечеловеческой морали, так и от человеческого облика. Действительно, конечность бытия – ужасная несправедливость, и нет ничего дурного в том, чтобы, двигаясь путём самосовершенствования, постараться продлить своё существование ненадолго. А потом ещё ненадолго, и ещё, и ещё – пока не оказывается вдруг, что окружающие обвиняют тебя в массовых похищениях, убийствах, экспериментах над людьми и прочих непотребствах. При этом, что интересно, у Оротимару есть вполне искренние последователи, испытывающие к нему любовь и уважение и даже готовые пожертвовать ему своё тело.

Забавным образом героев сериала, помимо проблем тактики и стратегии, беспокоят экзистенциальные вопросы. В большей степени это характерно для отрицательных персонажей, время от времени задающихся поисками смысла жизни и находящими его – каждый в меру своей испорченности. Так, Гаара одно время полагает, что для того, чтобы оставить след в жизни, следует убивать других, а один из наиболее хм… лиричных флешбэков Кимимару связан со словами Оротимару о том, что «жизнь, возможно, бессмысленна, но если продолжать жить, можно встретить много интересных вещей».

Герои постмодернистским образом более менее в курсе того, что снимаются в сериале: периодически называют зрителям части паролей, собрав которые, можно получить приз; одна из серий (шуточная, конечно, но всё же) целиком посвящена транспортировке кассеты со следующей серией; а в каком-то из эпизодов есть чудесный диалог, где второстепенные персонажи, глядя в спину удаляющегося Наруто, рассуждают о том, что такие, как он, никогда не становятся главными героями.

Два крохотных глаза горят угольками.

Мой крик не нарушит рассветную тишь.

Скажите мне, кто я? – …

Какая поэтика, однако, – для комикса-то. Особенно из уст главного антагониста.

Однако дело не только и не столько в штампах. Для меня проза Достоевского глубоко патологична, в первую очередь стилистически: за счет выбора слов, построения грамматических конструкций, и глубже – в эмоциональной наполненности текста. Во всем проглядывает деформация личности.

Гиляровский пишет: «Память эпилептика одинаково удерживает главное и мелочи. Он долго помнит и мстительно сохраняет в себе воспоминание о полученной обиде. Он помнит детали происшедшего, но нередко самый смысл событий уже недоступен ему. Во время визитаций больные бесконечно долго и обстоятельно говорят с врачом о незначительных событиях, так как окончательно теряют  способность выражаться кратко. Стереотипно возвращаясь к тем же оборотам речи и словам, уснащая речь разными вводными предложениями, витиеватыми ухищрениями и уменьшительными словечками, дементные эпилептики в заключение отводят врача в сторону, сообщая ему таинственным образом какой-нибудь пустячок из больничной жизни, уже давным-давно всем известный и позабытый. Эпилептик до педантичности любит порядок и чистоту, любит вещи, привыкает к ним, аккуратен в костюме, любит ходить в церковь, украшает свою речь именами бога, святых и выражениями из библии».

О том же говорит учебник психиатрии Жарикова и Тюльпина: «Льстивость больных становится особенно нелепой. Они навязчиво извещают врачей о любых нарушениях дисциплины в отделении, часто используют уменьшительно-ласкательные окончания («Видите, доктор, какие неполадочки! И простынка грязненькая, и одеяльце старенькое, и подушечка никудышненькая…»)«.

Всё это черты не просто характерные, но типичные для прозы Достоевского. Так, употребление Достоевским уменьшительно-ласкательных суффиксов бросается в глаза в первом его романе: «маточка», «ангельчик», «жизнёночек», «дружочек», «сердечко», «сироточка», «лоскуточки», «ниточки», «пуговка» – и так далее, десятки производных. Разумеется, это художественный приём, призванный характеризовать одного из персонажей – Макара Девушкина, однако даже в таком качестве использование уменьшительно-ласкательных суффиксов чрезмерно и неоправдано. Здесь же многочисленная и многословная божба вкупе со слезливым сентиментализмом: «Я вечно буду за вас бога молить, и если моя молитва доходна к богу и небо внемлет ей, то вы будете счастливы«, «Ох, Варенька, мучительно слышать Христа ради, и мимо пройти, и не дать ничего, сказать ему: «Бог подаст». Иное Христа ради еще ничего. (И Христа ради-то разные бывают, маточка)«. Тут же эмоциональная лабильность персонажей вплоть до истерии: «Мне стало вдруг ужасно больно, грустно. Мне показалось, что он меня не понимает, что он, может быть, надо мною смеется. Я заплакала вдруг, как дитя, зарыдала, сама себя удержать не могла; точно я была в каком-то припадке«.

В «Униженных и оскорблённых»: «Она сложила ручки», «протянула свою ручонку», «худенькое личико», «протянет мне свою горячую ручку с худенькими, высохшими пальчиками», «насмешка слетела с ее губок», «колотилось ее маленькое сердечко». (Конструкция «протянула свою руку» вообще удивительна для профессионального писателя – тяжеловесна, абсурдна – чью еще она может протянуть руку?). Опять сентиментализм, густо перемешанный с религией: «А потом позвала меня и сказала: вот что, Нелли, я теперь больна и не могу идти, а я написала письмо твоему дедушке, поди к нему и отдай письмо. И смотри, Нелли, как он его прочтет, что скажет и что будет делать; а ты стань на колени, целуй его и проси его, чтоб он простил твою мамашу… И мамаша очень плакала, и всё меня целовала, и крестила в дорогу, и богу молилась, и меня с собой на колени перед образом поставила и хоть очень была больна, но вышла меня провожать к воротам, и когда я оглядывалась, она всё стояла и глядела на меня, как я иду…» В этом романе появляется больная эпилепсией: «- Мамаша, где мамаша? – проговорила она, как в беспамятстве, – где, где моя мамаша? – вскрикнула она еще раз, протягивая свои дрожащие руки к нам, и вдруг страшный, ужасный крик вырвался из ее груди; судороги пробежали по лицу ее, и она в страшном припадке упала на пол…» Кроме того, в этом романе у Достоевского проявляется тенденция к построению длинных, тяжелых, запутанных фраз, подобных этой: «Мне тут же показалось одно: что вчерашний визит ко мне Маслобоева, тогда как он знал, что я не дома, что сегодняшний мой визит к Маслобоеву, что сегодняшний рассказ Маслобоева, который он рассказал в пьяном виде и нехотя, что приглашение быть у него сегодня в семь часов, что его убеждения не верить в его хитрость и, наконец, что князь, ожидающий меня полтора часа и, может быть, знавший, что я у Маслобоева, тогда как Нелли выскочила от него на улицу, — что всё это имело между собой некоторую связь«. Если уж это не вязкость, то что тогда?

«Преступление и наказание»: «Старшая девочка, лет девяти, высокенькая и тоненькая как спичка, в одной худенькой и разодранной всюду рубашке и в накинутом на голые плечи ветхом драдедамовом бурнусике, сшитом ей, вероятно, два года назад, потому что он не доходил теперь и до колен, стояла в углу подле маленького брата, обхватив его шею своею длинною, высохшею как спичка рукой«, «На ней было очень простенькое домашнее платьице, на голове старая, прежнего фасона шляпка; только в руках был, по-вчерашнему, зонтик«, «…на ночь принять бы одну штучку. Примете? Я еще давеча заготовил… порошочек один«. Имена: Полечка, Лидочка, Сонечка. «Говорящие» фамилии, уместные в «Недоросле» Фонвизина, в романе подобного масштаба выглядят противоестественно: Разумихин, Лебезятников, Капер-(к вопросу о религии)-наумов. Настоящая коллекция патологических личностей: Раскольников – убийца, Свидригайлов – суицидник, Мармеладов – алкоголик и так далее.

Я привёл цитаты только из тех романов Достоевского, которые читал, и намеренно не касался «Идиота», который весь – апология эпилепсии.

Разумеется, речь идёт исключительно об индивидуальном восприятии творчества Достоевского. Однако, если прозу Пушкина, Лермонтова, Толстого, Чехова, да даже Набокова – перечитывать хочется, то побудить взяться за Достоевского может только повод, подобный нынешнему.

Другой предмет, озаглавленный «Введение в разработку программного обеспечения», оказался на деле плохо замаскированной Java EE, которую мне как раз приходится осваивать по работе. Здесь ключом к успеху оказалось планомерное посещение занятий с демонстрацией некоторого  знакомства с предметом. В результате на экзамене мы мило побеседовали с преподавателем и мирно разошлись.

Так что теперь остался только диплом.

Тщета – категория наподобие энтропии, количество которой постоянно и линейно увеличивается с возрастом Вселенной. (Минутку подумав и прислушавшись к внутренним ощущениям). Нет, пожалуй, всё же экспоненциально. И так же, как энтропия ведёт к тепловой смерти Вселенной, тщета тоже ведет к её гибели – она называется напрасная смерть Вселенной.

(Это в «Симпсонах» была тут чудесная фраза – «Если ты не будешь смотреть на сцены насилия, то так никогда к ним и не привыкнешь»).

Местами Набоков говорит о вещах мало того, что интересных, но еще и таких, на которые внимания обычно не обращаешь: вроде анализа «Анна Карениной» по току времени – индивидуальному для каждого из персонажей, или эволюции описания цветов разными писателями. Местами же несет откровенную пургу (рисует, например, карту ада в шкатулке Чичикова – ну да, такая трактовка тоже имеет право на существование, но звучит, на мой взгляд, на редкость малоубедительно). Тем не менее взгляд Набокова-писателя на классическую русскую литературу очень любопытен, до тех по крайней мере пор, пока Набоков-человек не начинает вставлять своих ехидных комментариев.

Что-то похожее, только ироничнее и тоньше (при этом – увы – легкомысленнее и поверхностнее) сделали позже Вайль и Генис в своей «Родной речи» – книжке, с которой, читая Набокова, тоже постоянно хочется сверяться.

Под Новый год ДПС-ники осуществили диверсию: все окрестные улицы сделали односторонними. Я, будучи безлошадным, заметил неладное случайно: одна и та же машина ДПС проезжала под окнами каждый две минуты (как в «Шоу Трумена» практически). А люди более сведущие и опытные объяснили, что это они нарушителей ловят. Езда под «кирпич» – не шутки. Думаю, за эти одиннадцать дней ДПС-ники не меньше годового плана выполнили.

Вот интересно, про сороку говорят, что она белобока, а про синицу, что она белощёка не говорят. Это у нас за окном синицы тусуются. А один раз даже свиристели прилетали. Ненадолго, правда.

Восклицательного знака, на мой взгляд, после буквы «G» не хватает.

Обнаружил, что стал гораздо более нетерпимым к плохо подготовленным или организованным занятиям. И вообще – если брать более широко – способам представления информации.

Давеча на занятиях: препод дает какое-то задание, все сидят, делают, а мне эта тема уже знакома, и я занимаюсь другими вещами, более сложными. Препод, проходя по рядам, замечает, что у меня на мониторе что-то не то, и спрашивает, отчего же так.
Я: «Знаете, я с этой методикой уже знаком и сейчас пытаюсь сделать то-то и то-то».
Он: «А вот у девушки рядом, я вижу, не получается. Может быть, вы ей поможете, раз уж знакомы с этой темой?»
Я: «Спасибо, я предпочту заниматься тем, что мне интереснее».
С одной стороны некрасиво получилось. С другой – я же не нанимался девушкам помогать, а напротив, сам заплатил, чтобы меня чему-то учили. Это не вина препода, что группа у него разнородная, и кто-то в материале разбирается лучше, кто-то хуже, но такого рода ситуации следует предвидеть и пытаться заблаговременно разрешить.

Более того, обнаружил, что, когда беру книгу в руки и не нахожу нужных вещей, которые в ней должны быть, испытываю желание потрясти ее хорошенько и возопить подобно Гомеру Симпсону – «Ах ты глупая книга!». Но нет – приходится вчитываться, по крупицам находить информацию и испытывать все большую печаль от всеобщей безответственности и некомпетентности.

Еще картинки  (с портретами разных писателей, рыбками, птичками и старинными гравюрами) – тут.

Пресловутый e-ink каждый раз напоминает маску Роршаха.

Покупать книжки на амазоне – легко и приятно. Бесплатный 3G-интернет выглядит фантастикой. Жизнь немного портит DRM – чтобы читать купленную книжку на компьютере, надо туда поставить амазоновское приложение; копировать из книжки в буфер обмена нельзя, но я как-нибудь переживу.

(Джойс, Улисс)

(В «Анне Карениной», кстати, – я только при этом прочтении обнаружил – композиционно очень изящно решена задача с сюжетными линиями о собственно Карениной и о Левине. Они выступают антиподами друг друга, при том, что вынуждены в одно и то же время решать приблизительно одинаковые задачи – только Каренина в итоге оказывается под поездом, а Левин в финале находит смысл жизни. Они такой двойной спиралькой закручиваются, и только раз встречаются лично – почти в финале, когда паровоз, образно говоря, уже разводит пары. ).

Зима начнется только через два дня.

После этой фразы, по-моему, Тургенев мог своих «Отцов и детей» вовсе не писать.

(Всезнайка Википедия, правда, утверждает, что «Каренина» вышла после «Отцов…», и тогда это можно считать исчерпывающим ответом графа).

Действительно, просто свинство с её стороны.