Самое длинное путешествие

Записки интроверта

Двойник Ульриха Гольценбайна (расширенная версия)

Posted by akkalagara на 2009-01-14

Франц поднял стакан с вином и посмотрел сквозь него на небо. В солнечных лучах стакан засиял рубиновым светом.

— Что ж, — сказал он, пригубив вина, — если вам так того хочется, я расскажу вам историю. Это

история об Ульрихе Гольценбайне и его двойнике,
наделавшая в свое время немало шума и изрядно переполошившая городок Кобленц, что на Рейне.

Началось все с того, что ранним утром в понедельник, шестнадцатого мая, по дороге на работу молодой Гольценбайн встретил самого себя. В том нет ничего удивительного, если знать, что накануне он трижды отразился в оловянном зеркале антикварной лавки, куда зашел из любопытства. А до того — семь раз в жестяной крышечке чернильницы, которую он использовал в написании прошения об отсрочке долгов. И еще ранее — ровно двенадцать раз — в хрустальных рюмках тетушки Гертруды, когда она показывала ему свой новый сервиз. Отражения из шестой и одиннадцатой рюмок уже тогда подмигнули ему со значением, однако ни Ульрих, ни его тетушка того не заметили.

Все это происходило за день до новолуния и за месяц и одну неделю до Иванова дня; человек разумеющий в такой день и вовсе бы воздержался бы от общения с зеркалами, но откуда было Ульриху знать о такого рода тонкостях. Да и не до того ему было, чтобы считать дни, зеркала и отражения. Мысли его целиком и полностью посвящены были одному только: как расплатиться с долгами.

Долги достались Ульриху в наследство от отца, а отцу — от деда. Сколько Ульрих себя помнил, дед его, а затем и отец, всю жизнь занимали деньги у одних с тем, чтобы расплатиться с другими. Будучи должными десяткам людей в нескольких городах, дед его и отец оставались уважаемыми гражданами благодаря умению расплатиться в последний момент, перезаняв недостающую сумму у кого-нибудь еще.

Умения этого Ульрих к своему несчастью так и не унаследовал. После смерти отца Ульрих ежедневно получал письма от кредиторов, написанные пока еще вежливо и предупредительно, и оповещавшие его о необходимости возврата денег. Все воскресенье провел он в написании ответов с просьбами об отсрочке — занятие, которого не одобрили бы ни дед, ни отец — а утром понедельника отправился в контору господина Кальтенгерца, нотариуса, у которого пребывал в учениках.

Медленно вышагивал Ульрих по мостовой, раздумывая, где бы раздобыть ему денег, чтобы отодвинуть хоть ненадолго время расплаты. Он намеревался испросить у господина Кальтенгерца плату за следующий месяц, но опасался, что тот не даст ни гроша: где это видано — платить за несделанную еще работу?

Погруженный в свои мысли, шел он по мостовой, не поднимая головы и не уделяя внимания происходившему на улице. Вокруг же суетились лавочники, выкладывая товары на прилавки, спешили на уроки школяры и улыбались из окон миловидные девушки. В утренней сутолоке Ульрих и не заметил бы двойника, коль скоро тот не увидел бы его первым и не спрятал резким жестом лицо. Увидев краем глаза, как идущий навстречу прохожий вскидывает руку, закрывая ею глаза, также как делал это его отец, и как делал он сам, завидев на улице тех, кому бывал должен, Ульрих взглянул на него и увидел самого себя.

Это оказалось столь неожиданно и странно, что он замер на миг словно каменный. Двойник же, поняв, что замечен и узнан, бросился наутек и тут же исчез в какой-то узкой улочке.
Ульрих, опомнившись, бросился следом, но опоздал — ни на этой улочке, ни в окрестных дворах не увидел он никого, хоть сколько-нибудь на себя похожего.

Опечаленный, продолжил Ульрих свой путь. Всякому известно: увидеть двойника или доппельгангера, как их еще называют, — сулит недоброе. И точно — стоило ему прийти в контору, как герр Кальтенгерц тут же отругал его за опоздание, да так сурово, что Ульрих даже заикнуться о плате за будущий месяц побоялся.

Весь день напролет набирался Ульрих храбрости, и вечером постучался в кабинет грозного нотариуса.

— В чем дело, Гольценбайн? — строго спросил его герр Кальтенгерц, — готовы ли уже письма, о которых я говорил тебе?

— Готовы, — отвечал робко Ульрих.

— Давай же их сюда, — нотариус просмотрел бумаги и поднял глаза, — ты делаешь успехи, Ульрих. Возможно, со временем я смогу поручить тебе что-то большее.

Обнадеженный похвалой, Ульрих, сбиваясь и путаясь, изложил свою просьбу.

Выслушав его, герр Кальтенгерц помрачнел.

— Боюсь, я поспешил похвалить тебя, Ульрих, — удрученно качая головой, промолвил он.

— Скромность — лучшее украшение юности. А требовать платы за работу, которая еще не сделана и будет ли вообще сделана — большой вопрос, не просто нескромно, а и вовсе бесстыдно.

Не получив ничего, кроме поучений, Ульрих принужден был удалиться.

Опечаленный, бродил он по улицам, придумывая все новые способы раздобыть денег – один фантастичнее другого. Срок платежа по первым из векселей истекал завтра утром, и Ульрих опасался, вернувшись домой, обнаружить там кредиторов или того хуже – судебных приставов. Так шатался он по городу до темноты.

Возвратившись же к дому, Ульрих увидел, как в окне его комнаты горит свет – и сердце его упало. Несколько минут собирался он с духом, прежде чем решился подняться по лестнице, а поднявшись, обнаружил дверь незапертой. Ожидая самого дурного, вошел Ульрих внутрь.

За рабочим столом сидел он сам в лучшем выходном костюме. Покачиваясь на стуле (хозяйка комнаты строго запрещала подобное обхождение с мебелью), двойник небрежно листал стопку писем от кредиторов. Увидев же Ульриха, он бросил их на стол, и поднялся, сердечно улыбнувшись.

— Вот, наконец, и ты, — сказал он, — Поздновато же отпускает тебя старик Кальтенгерц. Наверное, опять поучал, как следует себя вести примерному юноше?

Двойник весело расхохотался, а Ульрих стоял на пороге, не зная, что и думать.

— Кто ты? — хрипло спросил он, — или что ты?

— Я, — тонко улыбнулся один Ульрих другому, — это ты. Твой двойник, твоя оборотная сторона.

Ульрих побледнел. Видеть себя со стороны было так странно, так необычно и противоестественно, что у него пошла кругом голова. Комната на мгновение поплыла перед глазами, и Ульрих обнаружил себя сидящим на стуле у окна.

Пришелец же чувствовал себя как рыба в воде. Прохаживаясь взад-вперед, он говорил:

— Ты, верно, наслышан о нас дурного: двойники якобы ведут себя премерзко, воруют детей, убивают тех, чей облик приняли. Знай же, Ульрих, — все это ложь. Единственное, ради чего приходим мы в ваш мир, — это радость бытия. Стать на время живым, видеть, слышать, обонять и осязать, жить — вот что влечет нас сюда. К сожалению, попасть сюда можно только благодаря череде очень редких событий и только приняв облик кого-то из живущих. Так что тебе несказанно повезло, Ульрих.

Двойник остановился напротив него и отечески улыбнулся.

Ульрих набрался смелости и спросил:

— Отчего же я должен тебе верить? Я слышал, что ваша порода по природе своей неправдолюбива.

Двойник улыбнулся еще шире, еще ласковее.

— Можешь не верить мне, Ульрих, можешь прогнать меня за порог, и я уйду. Но сможешь ли ты так же легко прогнать завтра судебных приставов, когда придут они взыскивать с тебя долги?

Ульрих понурился.

— Они опишут твое имущество, — продолжал, улыбаясь, двойник, — ты окажешься на улице. Герр Кальтенгерц вышвырнет тебя вон, он не потерпит должника в помощниках. Тебя бросят в долговую тюрьму, там ты и закончишь свои дни. Подумай о своей матушке, подумай о Луизе. Ты ведь собирался сделать ей предложение?

— Что же мне делать? — тихо спросил Ульрих, — у меня нет денег.

— Как же нет, — улыбнулся его двойник, — а тот золотой, что ты носишь на счастье?

И он указал на нагрудный карман жилетки Ульриха.

Ульрих растерянно извлек оттуда монету.

— Но что проку с одного золотого? — горько спросил он.

— Дай-ка его сюда, — двойник выхватил золотой и зажал его в кулаке.

— Уже не одного, — улыбнулся он, и, тряхнул кистью. Стоило ему разжать пальцы, как на стол посыплись золотые: одинаково круглые, блестящие и с одним и тем же длинноносым кайзером на аверсе.

Покопавшись в ящике стола, двойник нашел кожаный мешочек, сгреб туда монеты и жестом фокусника спрятал его за пазуху. Под ошеломленным взглядом Ульриха двойник запустил руки в карманы камзола и вынул оттуда уже два пухлых мешочка. Они тихонько звякнули, когда доппельгангер положил их на стол. Вслед за этими мешочками он вынул еще два, затем еще, еще — пока весь стол не оказался заставлен ими.

— Я расплачусь за твои долги, Ульрих. Но взамен мне нужна будет от тебя одна услуга.

— Какая услуга?

— Видишь ли, Ульрих, место, где я обитаю, не слишком гостеприимно. Я хотел бы задержаться здесь возможно дольше, и раз уж тебе стало суждено поделиться со мной обликом, помочь тебе решить некоторые проблемы.

— Но чем я могу тебе помочь? — недоуменно спросил Ульрих.

— Два одинаковых юноши — слишком подозрительно. Я просил бы тебя в обмен на свою скромную помощь, — двойник небрежно указал на стол, заваленный деньгами, — занимать время от времени твое место.

— Мое место?

— Да. Ходить вместо тебя к старику Кальтенгерцу, бродить по улицам, гулять в городском парке — просто жить.

— Но… но что же буду делать в это время я?

Двойник вздохнул:

— Дело в том, Ульрих, что у меня есть один серьезный недостаток.

Он подошел к зеркалу и протянул руку к его блестящей глади. В мутной глубине шевельнулось что-то и пропало. Ульрих подошел на шаг ближе: в зеркале он увидел только себя.

Двойник печально кивнул.

— Люди боятся того, чего не понимают. Если кто-то увидит, что я не имею отражения, это может иметь для нас обоих весьма неприятные последствия.

— Так что же, я?..

— Да, Ульрих, я просил бы тебя на то время, которое я буду тебя замещать, служить моим отражением: для того, чтобы никто не заподозрил дурного.

Ульрих снова взглянул на зеркало: в нем не отражалась и груда монет, под тяжестью которых стол уже прогнулся и поскрипывал.

— Так они не настоящие! — вырвалось у Ульриха.

Доппельгангер кивнул:

— Но то, что они не отражаются в зеркалах, не помешает тебе расплатиться ими.

— Но ведь они, наверное, исчезнут? Рано или поздно?

— Только после того, как кредиторы вернут тебе векселя и расписки. Не на виду, не все сразу. Никто ничего не поймет.

— Но… это ведь нечестно.

— Ульрих, Ульрих, — ласково проговорил двойник, — тебе ли говорить о чести? Давно ли ты сам размышлял о том, как здорово было бы нагреть зануду Кальтенгерца на звонкие монеты? Давно ли раздумывал о том, как ненадежна охрана банка?

— Я ведь ничего не сделал!

— Но собирался, Ульрих, собирался. Ведь так?

Ульрих понурился.

— А ведь я не предлагаю тебе никого грабить, никого обманывать, Ульрих. Я сделаю все сам, — двойник улыбнулся, — в обмен на то, о чем тебя просил.

Доппельгангер бросил взгляд куда-то за спину Ульриха.

Ульрих обернулся: за окном виднелась башня ратуши, и время на ее часах приближалось к полуночи.

— Я не думаю… — начал говорить Ульрих, — Я не уверен… Мне надо посоветоваться…

— Да, — кивал, улыбаясь, доппельгангер, — да, да, да.

С каждым кивком он на шаг приближался Ульриху, а тот отступал на шаг назад, пока не оказался у стены, прижавшись спиной к зеркалу.

Двойник подошел к нему почти вплотную, так близко, что Ульрих чувствовал его дыхание — холодное и сухое, пахнущее далекой грозой.

— Жаль, — сказал двойник, глядя мимо Ульриха куда-то в окно, — что ты не хочешь по-доброму. Впрочем, это ничего не меняет. Взять его!

Зеркало за спиной Ульриха изогнулось, подалось внутрь и заглотило его в одно мгновение. Башенные часы за окном начали бить двенадцать.

Двойник подошел к зеркалу вплотную.

— Видишь, — сказал он, с любопытством рассматривая Ульриха, бьющегося по ту сторону мутного стекла, — как все обернулось. Стоило так держаться за свою честь?

Он щелкнул ногтем по зеркалу — Ульрих с другой стороны отпрянул.

Доппельгангер полюбовался, как тот потрясает кулаками и беззвучно разевает рот.

— Да, Ульрих, — произнес он все также ласково, — похоже, не бывать тебе больше у старины Кальтенгерца, не гулять по городскому парку и не миловаться с красавицей Луизой.

Последние его слова вызвали у Ульриха новый приступ ярости.

— Посиди-ка пока тут, голубчик, а я пройдусь, — сказал двойник, подхватил трость и, насвистывая какую-то легкомысленную мелодию, вышел на улицу.

Легкой походкой шагал он по мостовой, вертел в руках трость и с любопытством озирался по сторонам, словно не ночь была на дворе, а ясный день.

— Ульрих! – раздался вдруг голос, — Ульрих Гольценбайн!

Навстречу ему вывернули из-за угла несколько стражников с факелами.

— Да, господа?

— Ты многим задолжал, Ульрих, — вперед вышел капитан стражи, — и этим вечером городской совет постановил взыскать с тебя все долги.

— Вот как? — двойник наклонил голову, — Вы собираетесь меня арестовать?

— Увы, — капитан махнул рукой и двое стражников встали по бокам двойника, — тебе придется провести эту ночь с нами, пока приставы опишут имущество. Утром же мы проводим тебя в ратушу, чтобы тебе не вздумалось растаять в воздухе по дороге.

Капитан захохотал, довольный шуткой.

— Растаять в воздухе? – серьезно переспросил двойник, — Ну что вы! Сейчас как раз начинается самое интересное! А много ли народу соберется в ратуше?

— Будто ты не знаешь, — хмыкнул капитан, — Не одного тебя судить собираются. Господа советники с секретарями, да судьи с писцами, да истцы с ответчиками, да свидетели с понятыми, не считая праздного люда. Почитай, в зале битком будет.

— Прекрасно! – пристукнул тросточкой двойник, — Никак нельзя пропустить такое событие. Идемте же скорее!

— Наручники! – приказал капитан.

Стражник снял с пояса цепь и завозился, отпирая ее. В неровном факельном свете он не попадал ключом в скважину, отчего злился и промахивался снова и снова. Капитан отвернулся, нетерпеливо выстукивая ногтем марш на своей кирасе, двойник же, напротив, наблюдал за ним с любопытством.

— Позвольте мне, — воскликнул он внезапно, и, подскочив к стражнику, ловко сунул руки в стальные кольца.

Стражник зажмурился и потряс головой – ему показалось, что оковы сомкнулись на запястьях Гольценбайна прежде, чем провернулся в замке ключ.

— Порядок? – повернулся к ним капитан.

— Полный, — двойник поднял руки в кандалах и позвякал цепочкой.

— Тогда вперед! – капитан махнул рукой, и стража двинулась дальше.

— Поосторожнее с зеркалом! – крикнул двойник вслед двоим приставам, которые отправились к Ульриху домой, — Не разбейте ненароком!

Подкидывая тросточку в воздух и ловя ее, он следовал за капитаном, а стражники шли по сторонам и бросали на него суровые взгляды. Под порывами промозглого весеннего ветра (ночь выдалась холодной) пламя факелов трепетало, и тени окружавших молодого Гольценбайна стражников словно пританцовывали под тихий перезвон цепи. Его же собственная тень отплясывала жарче всех — прыгала с мостовой на стены и обратно, вырастала до крыш, заглядывая в окна, и съеживалась, скользя ужом посреди камней, отбегала в проулки и снова возращалась к хозяину. Глядя, как размахивает она руками и крутит тростью, стражники снова и снова оборачивались на Ульриха: вправду ли висят на нем цепи? Но он шел меж ними смирный, как овечка, и лишь когда свет от факела падал на его лицо, можно было увидеть его улыбку.

Кобленц — городок небольшой, улицы его ночами пусты и безлюдны, а потому городской тюрьмы достигли они довольно быстро. На стук капитана вышел тюремщик и, пригласив стражу с арестованным внутрь, начал обычную процедуру.

— Имя? – спросил он, раскрывая толстую амбарную книгу.

— Ульрих, — отвечал, с любопытством озираясь по сторонам, двойник, — из рода Гольценбайнов.

— Преступление?

— Долги, — ответил капитан.

Тюремщик заскрипел пером, выводя корявые буквы.

— В подвал его, — распорядился капитан, — в первую.

Следуя за тюремщиком, двойник спустил по леснице и прошел в тесную каменную каморку с узким зарешеченным оконцем под самым потолком и низкой лежанкой, чуть приподнимавшейся над полом. В стене висело кольцо с цепочкой, конец ее был оборван.

— А это что? — поинтересовался живо двойник. Происходящее, казалось, немало его забавляло.

— Кружка была, — ответил мрачно тюремщик, покидая камеру, — украли.

Капитан последовал было за тюремщиком, но остановился.

— Тебе не кажется странным, Ульрих, что под арест тебя препроводил сам глава городской стражи? — повернулся он к двойнику.

— Уверен, капитан Гартерстирн, — отвечал тот, изящно поклонившись, — у вас на то есть свои причины.

— Верно! — подтвердил капитан, — Целых двести. Двести полновесных блестящих причин, которые задолжал мне твой отец. Не считая процентов.

Доппельгангер застыл, ожидая продолжения. Тень его приплясывала на месте.

— Ты ведь понимаешь, Ульрих, — продолжил вкрадчиво капитан, — что положение арестанта весьма незавидно. Городская тюрьма не слишком гостепреимна: тесные камеры, скверная еда, да и компания для такого молодого человека, как ты, не самая подходящая.

— Вы правы, капитан, как вы правы, — с беспокойством произнес двойник. Тень его устроилась поверх тени скамьи на стене и расселась, покачивая ногой.

— Где живет узник, что есть, часто ли гуляет и видится с родными, да и как долго в тюрьме пробудет — все решает начальник тюрьмы, герр Диккербаух.

— Ваш зять, если не ошибаюсь, — вставил двойник.

— И мой большой друг, — кивнул капитан, — которому ты тоже, кстати говоря, должен.

— Ах, капитан, — звеня цепью, заломил руки двойник, — если бы вы знали, как я раскаиваюсь в беспутствах моих предков, как горячо желаю их искупить!

Тень на скамье одобрительно кивала.

— Знайте же, — пылко продолжал двойник, — что расплатиться не составило бы мне труда благодаря сокровищу, оставленному мне отцом.

— Сокровище? — насторожился капитан.

— Вот оно, — двойник извлек из кармана ульрихову счастливую монету, — Multiplicator auri – благословение и проклятие рода Гольценбайнов.

— Мульти?.. — капитан нахмурился, — Да ты кого надуть собираешься?

Доппельгангер кротко улыбнулся и подбросил монету в воздух. Переворачиваясь в воздухе, она взлетела под потолок и рассыпалась вдруг на целый десяток золотых. Один был ловко пойман двойником, прочие же с мелодичным звоном попадали вокруг капитана.

— Ого… — разинул тот рот, завороженно глядя вокруг. И, упав на карачки, бросился собирать монеты.

— Мой дед выменял его у знаменитого чародея Гольдауга, а тому он достался, по слухам, от самого Мидаса. Дед думал разбогатеть, но быстро обнаружил, что возможности его, как и всякой другой магической вещицы, не безграничны. Деньги, полученные с его помощью, можно тратить лишь на возвращение долгов, и ни на что иное. Потому-то он и жил взаймы, как жил потом мой отец.

— Участь, достойная сожаления, — говорил двойник, словно бы в задумчивости подбрасывая монету вновь и вновь, — ставить свою жизнь в зависимость от желтого кругляша. Быть вечно должным, не одному, так другому. Обрести богатство, лишившись свободы.

— А?.. — поднял на него глаза ползающий по полу капитан. Он ссыпал золото в карманы, за пазуху, сгребал в шлем, прятал за голенища сапог.

— Прошу вас, герр Гартерстирн, — решительно произнес двойник, — возьмите этот дьявольский артефакт, этот multiplicator cupiditatis и уничтожьте его! Бросьте его на дно Рейна и избавьте меня от участи отца и деда!

Капитан, пошатываясь, поднялся с пола и приосанился,

— Бросить?.. — спросил он хрипло, не спуская глаз с монеты в руках двойника, — На дно?

— Именно! — двойник опустил золотой за ворот его кирасы.

Гартерстирн расплылся в улыбке:

— Не извольте беспокоиться! – сказал он почему-то шепотом, — все будет сделано.

И бочком, бочком, придерживая застежки кирасы, вышел из камеры.

Лязгнула, закрываясь, решетка, заскрипел засов. Из коридора послышался рев капитана:

— Глаз не спускать! Головой отвечаешь!

Двойник тихонько хихикнул.

Некоторое время спустя капитан поднялся в свою комнату, и освободился от своей ноши. Он запер дверь и долго вытряхивал золото на ковер, сгребал его в кучу и перебирал монеты, наслаждаясь их холодом, блеском и тяжестью. Затем некая мысль исказила его чело.

— Мульти… мульти… — зашептал он, роясь в груде денег.

Одинаковые кайзеры одинаково укоризненно смотрели на него с совершенно одинаковых монет. Тоскливо вздохнув, капитан подбросил к потолку первый золотой.

Двойник же, убедившись, что капитан удалился, вынул из-за пазухи огниво со свечой и запалил фитилек. Затем, став со свечою в руках посреди камеры, двойник повернулся так, чтобы тень его прошла сквозь окошко под потолком. Фитилек вспыхнул ярче, и тень Гольценбайна обрела вдруг цвет и объем, в то время как сам двойник, напротив, поблек и выцвел. Он вытягивался и уплощался, пока не распластался по полу темной изогнутой фигурой, и в тот же миг тень за окном уплотнилась, приподнялась с земли и обернулась молодым Гольценбайном. Задув свечу, сунул он ее бережно за пазуху, подпрыгнул на месте и легкой походкою направился в ближайший трактир.

Ближайшей не повезло быть харчевне «Майская роза». Еще более ей не повезло в том, что несколько горожан загуляло допоздна, и двери ее все еще оставались не заперты.

Двери широко распахнулись, и вместе со холодным рейнским ветром внутрь ворвался молодой Гольценбайн — взъерошенный и возбужденный.

— Вина! — закричал он с порога, — Лучшего вина всем, кто здесь есть!

Трактирщик поднял на него сонные глаза.

— Гольценбайн? — пробормотал он, — разве тебя не упекли за решетку?

— Упекли! — согласился двойник, — Но я вышел. Вышел специально для того, чтобы отдать вам деньги, герр Братенвурст.

— Вот как — приподнял бровь трактирщик.

Гольценбайн небрежно бросил на стол туго набитый мешочек.

— Этого достаточно?

Трактирщик опрокинул мешочек, придержав пытающиеся ускользнуть кругляши, и наметанным глазом оценил горку золотых.

— Думаю, даже много, — почесал он затылок.

— Так подай же вина на остаток! — закричал Ульрих, — и поторопись!

Трактирщик, однако, и не думал торопиться. Он смел монеты с прилавка и пересчитывал их, складывая в ровные, радующие глаз столбики, осматривая каждую с обеих сторон и пробуя на зуб.

— Остатка хватит на бочку, — поднял он голову к приплясывающему от нетерпения Гольценбайну, — даже с лишком. Не много ли тебе будет?

— Меня мучает жажда! — вскричал тот, — кати свою бочку!

Трактирщик пожал плечами, и, запалив огарок, направился в погреб. Когда он спускался по лестнице, ему показалось на миг, что рядом с его собственной тенью, неторопливой и степенной, скачет и приплясывает вторая — худая и проворная. Герр Братенвурст остановился, потряс, зажмурившись, головой, а когда снова открыл глаза, второй тени и след простыл. Он недоверчиво покачал головой, осмотрел зачем-то огарок в своей руке и продолжил свой путь.

Проходя мимо выстроенных в ряд бочонков, трактирщик выбрал один — уже початый, с вином помоложе и покислее — и, горестно вздохнув, покатил его по дубовому помосту наверх. Однако — странное дело — чем выше он поднимался, тем легче становился бочонок, и когда трактирщик добрался до верха, он казался уже пустым. Обескураженный, трактирщик обернулся, ожидая увидеть следы пролившегося вина на помосте — но тот был сухим. Поставил бочонок на попа, откупорил с дурным предчувствием — пуст. Чуя недоброе, герр Братенвурст сбежал вниз по лестнице к бочкам. Тронул одну — пустая, другую — пустая, выбил дно третьй — наружу пролилась лишь маленькая лужица. Бросился к стойкам с бутылками и замер, будто пораженный молнией: все, все до единой они были пусты. Самым же удивительным и загадочным оказалось то, что все они оставались закупоренными.
Охваченный ужасом, трактирщик бросился наверх — к свету и людям.

— Грабеж! — закричал он, выскочив к стойке, — Караул!

— Что-то не так? — невинно осведомился молодой Гольценбайн, чуть пошатнувшись, и дохнул на трактирщика ароматом грозы и виноградников. Пошевелив толстым носом, герр Братенвурст уловил в воздухе тающую ноту «Золотого рейнского» — лучшего из своих вин. В неверии он уставился на Гольценбайна.

— Это ты? Ты все выпил? — прохрипел он, тыча пальцем в двойника.

— Что выпил? — двойник снова покачнулся и икнул.

Трактирщик спустил взгляд на пол: тень Гольценбайна, прежде худая и подтянутая, стала толстопуза и раздута, ее шатало из стороны в сторону, как многих из тех, кто покидал «Майскую розу».

— Это ты, — прошептал трактирщик, пятясь — ты…

Схватившись за голову, он выбежал в ночную темень, голося что есть мочи:

— Стража! Стража!

— Имя? — спросил тюремщик.

— Ульрих, — ответил двойник, — из рода Гольценбайнов.

Тюремщик прочел по складам имя строчкой выше и почесал в затылке.

— Тезки что ли? – спросил он подозрительно.

— Близнецы, — улыбнулся двойник.

Тюремщик хмыкнул, почесал в затылке и внес имя в тетрадь.

— Преступление?

— Выпил все вино из моего погреба! — завопил жалобно трактирщик, пытаясь протолкнуть ближе к столу из-за спин стражников.

— Все вино? — подивился тюремщик, — Ты один?

Молодой Гольценбайн скромно потупился:

— Все не получилось.

Он вытащил из-за пазухи бутулку «Золотого рейнского» и водрузил на стол тюремщика. Тот моргнул, сглотнул, пошевелился — бутылка исчезла со стола.

— Выведите этого… гражданского! — прикрикнул он стражникам, указав на трактирщика.

— Вас по соседству с братом? Наверное? — попытался заглянуть он в глаза Гольценбайну.

— Пожалуй, — кивнул тот милостиво.

Стоило тюремщику только запереть решетку камеры и подняться на несколько ступеней вверх по лестнице из подвала, как двойник вытащил давешний огарок свечи с огнивом.

— Теперь к девочкам, — прошептал он с восторгом, запаливая свечу.

Несколькими минутами позже его видели стучащимся в двери госпожи Розалинды, держательницы самого пышного дома терпимости во всей округе. Дверь ему открывать не хотели, и отперли лишь после того, как двойник бросил в зарешеченное окошечко посреди двери что-то упавшее по другую ее сторону с мелодичным ласкающим слух звоном. После этого на улице вновь воцарилась тишина, но ненадолго.

Что именно случилось в заведении госпожи Розалинды, доподлинно неизвестно, однако уже спустя несколько минут после того, как двойник Гольценбайна зашел внутрь, двери широко распахнулись, и наружу побежали девицы — одни одетые довольно скудно, другие — явно недостаточно, третьи — неодетые вовсе. Иные из-за давки у дверей распахивали настежь окна первого этажа и ловко из них выпрыгивали. Все они визжали, кричали и непрестанно оглядывались. Последней выбежала сама госпожа Розалинда. Колыхаясь на бегу, и стараясь сохранить видимость степенности, она собирала своих девиц, словно наседка цыплят, выкрикивая время от времени зычным басом:

— Стража! Стража!

Тюремщик, слегка приподняв брови, вносил в журнал имя преступника и его преступление, пока госпожа Розалинда, попунцовев, словно институтка, шептала ему на ухо что-то, отчего он бросал на скучающего перед ним Гольценбайна полные недоверия взгляды. Затем, бурча под нос «развелось вас тут на мою голову», он повел двойника в подвал и запер его в третьей камере. Все еще ворча и качая неодобрительно головой, он вернулся к столу, в ящике которого его ожидала только-только початая бутыль божественного напитка. Но стоило ему только устроиться поудобнее и сделать всего пару глотков, как стражники привели нового Гольценбайна. Уже не удивляясь и не спрашивая имени, тюремщик вписал поступившего в журнал, и отвел в подвал.

Той ночью Ульрих из рода Гольценбайнов был заключен под стражу более пятидесяти раз. Ему вменяли в преступление шулерство в игорном доме (выиграл более семи раз кряду — где это видано?), оскорбление барона фон Шварцензака (справлял малую нужду со стены баронского замка в баронский же парк на протяжении четверти часа), нанесение ущерба почтенному нотариусу Кальтенгерцу (швырял в его дом выковырянными из мостовой булыжниками, выкривая угрозы и непотребства) и многое, многое другое. Когда к концу ночи тюремщику — красноглазому и трясущему онемевшей от писания рукой — привели какого-то зазевавшегося чердачного воришку, он вытолкал его взашей, крича:

— У меня весь подвал забит этими Гольценбайнами! Куда я его по-вашему посажу?

На утро в большом зале городской ратуши собрался суд, чтобы рассмотреть среди прочих и дело Ульриха Гольценбайна. Обычно обвиняемые выглядели понуро и уныло, Ульрих же казался свежим и бодрым. Он с любопытством оглядывался по сторонам, улыбался, подмигивал конвоирам и даже судьям, то есть вел себя совершенно несообразно. То и дело поглядывал он с интересом на стол бургомистра, где стоял хрустальный шар с крохотной ратушей внутри – творение городских мастеров и предмет гордости всего городского совета.
Секретарь Тинтенфингер, которому должен был еще дед Ульриха, наблюдал за ним со своего писарского места с неприязнью и некоторым недоумением. «Уж если угодил на судилище, постарайся по крайней мере выглядеть виноватым» — думал он, — «а не корчи из себя невесть кого». Однако беспокойство не оставляло его: кто знает, что может прийти в голову этому хлыщу. Уж больно странно он себя ведет.

Тяжба меж тем шла своим чередом. Сначала выступили истцы (ввиду большого их числа — лишь те, кому Гольценбайны задолжали более всего), затем были представлены документы: векселя, расписки, поручительства, доверенности и прочие. Дошла со временем очередь и до подсудимого.

Строго глядя на молодого Гольценбайна, бургомистр спросил, признает ли тот долги своих отца, деда, прадеда (всплыли даже и такие), а также свои собственные.

Позвякивая цепями, молодой Гольценбайн поднялся с места и, не переставая улыбаться, сообщил, что долги — свои и своих предков — с радостью признает. В зале прошел возмущенный шумок. Секретарь нахмурился: такого, чтобы ответчик признавал свои проступки с радостью, он не припоминал.

Глядя на подсудимого еще строже, бургомистр задал следующий вопрос: готов ли тот расплатиться по долгам?

Молодой Гольценбайн моргнул, оглядел зал ратуши, полный народа, и все с той же улыбкой на губах ответил, что заплатить, пожалуй, и мог бы, но не станет, потому что это не так интересно.

Следующие несколько минут Тинтенфингер пытался вывести с протокола суда кляксу, которую посадил на него от такой наглости. Впрочем, записывать в это время было решительно нечего, поскольку в зале стоял крик и гвалт, и даже судьи со своих мест выкрикивали что-то молодому Гольценбайну и потрясали в гневе руками. Бургомистр со сбившимся париком, вынужден был с ногами забраться на председательский стол и звонить колокольчиком прямо у судей перед носами, чтобы те повели себя подобающе.

Наконец подобие порядка было восстановлено.

Бургомистр отдал приказ приставам огласить список предметов, конфискованных у подсудимого с тем, чтобы распродать их и погасить хотя бы судебные издержки. Главный пристав развернул лист бумаги и, откашлявшись, начал читать. Список был длинен, предметы в нем перечислялись ценности не имеющие, и судьи заскучали. Только Тинтенфингер, записывая, прилежно скрипел пером: «стол письменный дубовый с вырезанными ножом непристойными картинками, кувшин мейссенского фарфора с отломанной ручкой, нерабочее зеркало в человеческий рост высотой…»

— Постойте, постойте! — воскликнул недоуменно бургомистр, — как это зеркало нерабочее?

Главный пристав помялся и сообщил, что зеркало не отражает того, что ему отражать положено, а показывает одного только молодого Гольценбайна, строящего оттуда гримасы и рожи.

Бургомистр потребовал немедленно представить зеркало, и уже через несколько минут двое дюжих приставов поставили его перед судейским столом.

Тинтенфингер вытянул жилистую шею, чтобы разглядеть, что же видно там — внутри. Действительно, в глубине зеркала виднелась фигура Ульриха Гольценбайна — точно такого же, как и на скамье подсудимых. Только тот, что сидел сейчас в кандалах выглядел свежим и бодрым, поглядывал с интересом по сторонам и подмигивал дамам в зале, а этот, в зеркале, казался изможденным и усталым, и размахивал без устали руками, словно пытаясь что-то сказать. Слышно его, однако же, не было.

— А зеркало-то и впрямь сломано, — проговорил один из судей, помахивая перед ним рукой.

— Попахивает черной магией, — неодобрительно сказал другой.

— Да ведь это и правда молодой Гольценбайн, — воскликнул третий, — у него цепочка от часов, которую он выкупил третьего дня из ломбарда.

— Но если это и впрямь молодой Гольценбайн, — задумался четвертый, — кого же мы тогда судим?..

Бургомистр побледнел.

— Доппельгангер, — прошептал он.

Расталкивая судей, он бросился к выходу, истошно крича:

— Священника! Позовите священника!

Гольценбайн, сидевший в зале, помрачнел:

— Стоит только начать веселиться, сразу зовут священника, — процедил он.

Двойник тряхнул руками, и кандалы со звоном упали на пол. Сделал шаг – и цепи остались позади. Подошел к судейскому столу и взял в руки хрустальный шар с ратушей.

— Редкой красоты вещица, — пояснил он обомлевшим судьям и тряхнул шар в руках.

Тут же всю ратушу сотряс огромной силы удар: судей посбрасывало с мест, люстры закачались, из шкафов попадали книги, а секретарь Тинтенфингер посадил на протокол заседания еще одну кляксу – куда больше и уродливее предыдущей.

— И тонкой к тому же работы, — добавил доппельгангер, начиная вращать шар с ратушей на столе.

Здание заскрежетало, заскрипело, за окнами замелькали дома и улицы. Столы и стулья завертелись, ударяясь о стены, судьи в черных мантиях поднялись в воздух, как стая ворон, что-то хрипло крича, многочисленные истцы и досужая публика катались по полу ратуши, тщетно пытаясь подняться, а колокольчик председателя висел в воздухе и сам по себе трезвонил почем зря. Книги и судьи, столы и кредиторы, шкафы и стражники, даже сам бургомистр поднялись в воздух, кружась в огромном вихре. Доппельгангер же стоял в самом его центре, хохотал и все быстрее вращал хрустальный шар.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не разъярившийся от порчи протокола секретарь Тинтенфингер. Схватив увесистую медную чернильницу, он запустил ее в доппельгангера – но позорным образом промахнулся. Чернильница же угодила прямо в зеркало, из которого расширенными от ужаса глазами наблюдал за происходящим настоящий Гольценбайн. По стеклу прошла паутина трещин, и нижняя его часть осыпалась, звеня, осколками.

Доппельгангер завыл, завертелся волчком, оставляя вокруг себя голубые потеки. Они расплывались в воздухе, как тает в воде капля чернил. Что-то неладное было с его ногой. Тинтенфингер пригляделся и увидел – правую ногу у доппельгангера как отрезало. Поодаль катался по полу второй Гольценбайн – настоящий. Он тоже держался за ногу – только левую. Ниже колена ноги не было.

— Я еще вернусь! – кричал доппельгангер, исходя голубыми кляксами, — я вам еще покажу!

Он уронил хрустальный шар с ратушей в нем на пол, и все заволокло пылью. Когда пыль рассеялась, его, разумеется, не нашли.

Во всем обвинили, разумеется, молодого Гольценбайна, и дело его тянулось несколько лет – сначала по причине тяжелой болезни обвиняемого, лишившегося ноги, затем в силу того, что история эта обросла множеством самых невероятных подробностей, в которых стали путаться уже и сами очевидцы.

Как бы то ни было, Ульриху Гольценбайну вряд ли бы удалось избежать каторги, а то и костра, ибо к делу его проявила живейший интерес святая инквизиция, не исчезни он из темницы самым загадочным и непостижимым образом. Охранники, свидетельству которых мало кто поверил, утверждали, что ожидая в тюремном дворе допроса, Гольценбайн вел себя в высшей степени странно — заглядывал в лужу, посреди которой стоял, подмигивал туда и даже, кажется, о чем-то с нею спорил. В тот же самый момент, когда начальник тюрьмы вызвал его наконец для передачи в руки настоятеля Тотентанца, молодой Гольценбайн, как утверждали стражники, взял да и провалился в эту самую лужу — будто сквозь землю.

До города Кобленца докатывались слухи, что якобы в Париже видели братьев-близнецов его возраста — одинаково стройных, синеглазых и одноногих. У одного, утверждали, отсутствовала левая нога, а другого — правая, что, впрочем, не мешало им вести образ жизни веселый и беззаботный, каковой, говорят, все ведут в этом славном и веселом месте.

В рейнских же землях никто его более не видел, да и вспоминать особо не хотел. Матушка Ульриха еще во время следствия по его делу перебралась в Дюссельдорф, где тоже долго не пробыла, уехав в направлении французской границы. Луиза, с которой герой нашей истории был помолвлен, нашла утешение с каким-то другим юношей. Герр Кальтенгерц, лишившись помощника, увлекся мистицизмом и (никто не утверждал этого вслух) чернокнижием. Сильнее многих пострадал, пожалуй, капитан Гартерстирн. Бедняга совсем лишился ума, подбрасывая все монетки, которые попадали ему в руки. Тюремщик после памятной ночи покинул прежнее место и устроился писарем при городской библиотеке. Тамошние начальники не могли нарадоваться его почерку — ясному и быстрому. Секретарь же Тинтенфингер, уйдя с должности, оставил на память и тайно хранил один из осколков зеркала, что разбил тогда в ратуше, — тот самый, с ногой Ульриха Гольценбайна.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

 
%d такие блоггеры, как: