Самое длинное путешествие

Записки интроверта

Герой нашего времени

Posted by akkalagara на 2010-08-25

Когда Вайль и Генис начинают  эссе о Лермонтове  в своей знаменитой «Родной речи«, они пишут что он «всю жизнь  старался  писать  прозу,  но в  его время русской прозы,  по  сути дела, не было.  По крайней мере — в современном  понимании этого  термина,  и, может  быть,  с  Лермонтова  эта  новая  русская  проза и началась«. При этом они, конечно, немного передергивают: «Капитанская дочка» вышла четырьмя годами ранее, «Повести Белкина» — девятью, «Бедная Лиза» Карамзина — почти на полвека раньше (а в 1803 году Карамзин опубликовал в «Вестнике Европы» роман под названием «Рыцарь нашего времени» — редкостную лажу, ко всему прочему еще и неоконченную, однако близость названий забавная). Сам Лермонтов, впрочем, предваряет роман предисловием (не без оглядки, наверное, на знаменитое «Не мысля гордый свет забавить…»), в котором весьма ехидно проходится по потенциальной аудитории: «Наша публика так еще молода и простодушна, что  не  понимает басни, если в конце ее не находит нравоучения. Она не  угадывает  шутки,  не чувствует иронии; она просто дурно  воспитана«. Сто семьдесят лет спустя, после изобретения постмодернизма и других средств массового поражения, подобные обращения выглядят немного наивными, однако достаточно пролистать письма Лермонтова («Милый Алеша, Пишу тебе из крепости Грозной, в которую мы, т. е. отряд, возвратился после 20-дневной экспедиции в Чечне…»), чтобы понять — некоторые вещи совсем не изменились.

Отдельные части романа («Бэла», «Тамань», «Фаталист») выходили в журнале «Отечественные записки», и, как отдельные повести, выглядели, должно быть, довольно разрозненными. Но в 1840 вышел весь роман целиком, дополненный «Княжной Мэри» и «Максимом Максимовичем». Тут интересно порассуждать о нелинейной композиции, закольцовывающей действие — окончание романа («Фаталист») приводит читателя во временную точку незадолго до его начала («Бэла») и дает повод для разного рода забавных аналогий. (Так, любопытно, например, провести параллель с «Pulp Fiction«, где имеют место те же пять новелл, та же нелинейная композиция и та же закольцованность, даже связи между отдельными новеллами можно прочертить: «Винсент Вега и жена Марселласа Уоллеса» — это, несомненно, «Княжна Мэри», «Золотые часы» апеллируют к «Тамани» с заменой, разумеется, честных контрабандистов на извращенцев-садистов, «Винсент и Джулс» очевидным образом основываются на той же идее, что и «Фаталист» и так далее). Другая очевидная параллель — «Дневник обольстителя» Кьеркегора, вышедший, кстати говоря, в 1843 году, и стилистически очень близкий к дневниковым записям Печорина в «Княжне Мэри»: «Княжна  меня решительно ненавидит; мне уже пересказали две-три  эпиграммы  на  мой  счет, довольно колкие, но вместе очень лестные» / «Скоро  я надеюсь добиться того, что она положительно возненавидит меня. Я  вполне уже вошел в роль закоренелого холостяка…«. Модели развития отношений, когда Печорин сперва не препятствует сближению Грушницкого с Лиговской, а Йоханнес — Эдварда с Корделией, также схожи. Оба персонажа одинаково хорошо разбираются в людях и склонны ими манипулировать, оба отличаются циничным эгоизмом, но Йоханнес сходится с девицами из люби к искусству, Печорин же — от хандры.

Лотман среди прочих документов приводит предсмертное письмо некоего Опочинина — молодого дворянина, застрелившегося в 1793 году: «Я никакой причины не имел пресечь свое существование. Будущее, по моему положению, представляло мне своевольное и приятное существо­вание. Но сие будущее миновало бы скоропостижно, а напоследок са­мое отвращение к нашей русской жизни есть то самое побуждение, принудившее меня решить самовольно мою судьбу«. И печоринское: «…во мне душа испорчена светом,  воображение  беспокойное,  сердце ненасытное; мне  все  мало:  к  печали  я  так  же  легко  привыкаю,  как  к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня; мне  осталось  одно средство: путешествовать. Как только будет можно, отправлюсь — только  не  в Европу, избави боже!  —  поеду  в  Америку,  в  Аравию,  в  Индию,  —  авось где-нибудь умру на дороге!«. Тут особенно хорошо про душу, испорченную светом — наводит на мысли о ее природе. Но еще сильнее звучит фраза Лермонтова про «присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения«, которое он представляет национальной русской чертой (и которое перекликается с «самым отвращением к нашей русской жизни» Опочинина). Через год после выхода «Героя…» Лермонтов напишет «Прощай немытая Россия«, хотя отправится не за пределы этой страны, а всего лишь на Кавказ.

«Испорченность светом» в этом контексте можно трактовать как наличие системы моральных ценностей, вынуждающей Печорина оценивать себя и свои поступки негативно (но не вести себя так, чтобы поводов для угрызений не было вовсе — для этого душа испорчена светом недостаточно). Тот же Йоханнес, к примеру, нисколько не тяготятся своими действиями (как много позже и Клегг в «Коллекционере» Фаулза). Если же говорить о национальной самокритике, то «Ревизор» к моменту выхода «Героя…» уже был написан, позже появятся Салтыков-Щедрин, Сологуб и, если говорить о современности, совсем уж маргинальные ее формы (см., например, «Про уродов и людей«, «Груз 200«, «Кочегар» Балабанова).

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

 
%d такие блоггеры, как: